Хантавирус: готов ли Казахстан к следующему эпидемиологическому вызову? 

Когда в марте 2020 года Всемирная организация здравоохранения объявила пандемию COVID-19, перед правительствами всего мира встал один и тот же вопрос: как управлять государством в условиях экзистенциальной угрозы? Ответы оказались разными — и эта разница говорит не столько о медицинских возможностях стран, сколько об их политическом устройстве. Steppe разбирает, что хантавирус показывает о готовности Казахстана к новым эпидемиологическим рискам и почему следующий кризис может стать проверкой уроков COVID-19.

Кризисы не создают политические системы, они их обнажают. Пандемия стала стресс-тестом для государств всех типов. Либеральные демократии столкнулись с противоречием между свободой и безопасностью. Авторитарные режимы обнаружили пределы централизованного управления. Постсоветские государства — в том числе Казахстан — унаследовали советскую институциональную логику, которая в условиях кризиса обернулась одновременно и мобилизационным ресурсом, и системной уязвимостью.

Чтобы разобраться в том, кто справился лучше и почему, удобно воспользоваться тремя измерениями, которые политологи считают ключевыми для оценки антикризисного управления. Первое — государственный потенциал: способность правительства мобилизовать ресурсы и реализовывать политику на практике. Второе — доверие: готовность граждан соблюдать ограничения добровольно, без принуждения. Третье — подотчетность: наличие механизмов, не позволяющих власти злоупотреблять чрезвычайными полномочиями. Именно через эти три линзы и стоит смотреть на пандемическую политику в мире и в Казахстане.

Государственный потенциал: сила приказа и сила координации

Первоначальный нарратив 2020 года звучал убедительно: авторитарные государства справляются лучше. Китай построил больницу за десять дней. Сингапур внедрил цифровую слежку за часы. Западные демократии с трудом договаривались о масочных мандатах и месяцами спорили о локдаунах. Чего, например, стоил эпизод когда президент Сербии заявил что евросолидарности не существует после того как вступил запрет экспорт медицинских товаров с ЕС. 

Казалось, сильная рука побеждает открытое общество.

Эта картина оказалась частично верной и принципиально ошибочной одновременно. Да, авторитарные государства могут принудительно закрыть города быстрее, чем парламентские коалиции проголосуют за соответствующий закон. Но государственный потенциал — это не только скорость приказа. Это еще и качество его исполнения, точность данных, на которых он основан, и способность системы адаптироваться, когда первоначальный план ломается о реальность.

Южная Корея не вводила тотального локдауна ни разу за первые два года пандемии. Вместо этого страна опиралась на развитую инфраструктуру тестирования, созданную после эпидемии MERS 2015 года, цифровое отслеживание контактов и прозрачную ежедневную отчетность. Государственный потенциал здесь выражался не в мощи запретов, а в точности координации — между министерствами, региональными властями, лабораториями и клиниками. Результатом стала одна из самых низких показателей смертности среди развитых стран.

Казахстан в марте 2020 года ввел один из самых жестких локдаунов в регионе. Передвижение регулировалось цифровыми пропусками через приложение Ashyq, действовал комендантский час, закрылись мечети, рынки и общественный транспорт. По форме — образцовый карантин. Но за этим фасадом обнаруживались системные трещины. Больницы в Алматы и Астане переполнились уже к июню-июлю 2020 года. Медики работали без достаточного запаса средств защиты. Система логистики лекарственного обеспечения давала сбои.

Reuters в июле того же года опубликовал данные о том, что «неустановленная пневмония» в Казахстане уносит больше жизней, чем весь официально зарегистрированный COVID-19. Последующие исследования избыточной смертности подтвердили: реальные потери страны от пандемии в три-пять раз превышали официальную статистику. Это не просто вопрос честности — это вопрос управления. Государство, не знающее реального масштаба кризиса, не способно адекватно на него реагировать. 

«Высокий командный потенциал при слабом информационном потенциале дает иллюзию контроля, а не сам контроль». 

С другой стороны, Беларусь выбрала другой путь — прямого отрицания. Лукашенко публично советовал лечиться водкой и банями, официальные данные о смертности были занижены многократно. Государственный потенциал оказался направлен не на борьбу с вирусом, а на управление его восприятием. Итог — одна из самых высоких показателей избыточной смертности в регионе и полный паралич общественного доверия к официальным источникам. Россия применяла схожую логику: федеральное правительство делегировало ответственность губернаторам, сохраняя возможность дистанцироваться от неудобных цифр. Алексей Ракша — экономист, уволенный из Росстата за публикацию реальных данных — оценивал избыточную смертность России от COVID-19 в 800 тыс. и 1 млн.  человек против официальных 380 тыс.

Швеция шла от обратного: минимальные формальные ограничения, ставка на добровольное поведение граждан, открытая дискуссия об ошибках в режиме реального времени. Государственный потенциал здесь проявлялся не в принуждении, а в способности публично признавать просчеты и корректировать курс. Первая волна обошлась Швеции дорого — особенно для домов престарелых. Но готовность системы к самокритике создала институциональную базу для более взвешенного ответа в последующих волнах.

Доверие: главный ресурс, которого не купишь

Если государственный потенциал можно измерить в больницах, масках и тестах, то доверие — субстанция куда более тонкая. И именно оно, как показала пандемия, оказалось решающим фактором там, где ни деньги, ни армия не помогали.

Принципиальное различие между эффективными и неэффективными антипандемийными стратегиями проходило «граждане верят государству — граждане не верят государству». Там, где доверие было высоким, локдауны работали с меньшим принуждением и большей точностью. Там, где его не было, самые суровые ограничения обходились, игнорировались или порождали обратную реакцию.

Тайвань — показательный пример. Остров не вводил жестких локдаунов, не закрывал рестораны и не останавливал общественный транспорт. При этом в первый год пандемии Тайвань удерживал одни из самых низких показателей заражения в мире. Секрет был не в принуждении, а в инфраструктуре доверия, выстроенной после эпидемии SARS 2003 года: граждане знали, что правительство говорит правду, что данные публикуются без купюр, что решения принимаются на основе эпидемиологических фактов, а не политической конъюнктуры. Когда власть просила носить маски — люди носили маски, не дожидаясь штрафов.

Казахстан оказался в положении, типичном для постсоветских государств: высокая готовность к принуждению при структурном дефиците доверия. Данные опросов фиксировали парадоксальную картину. Рейтинг одобрения президента Токаева в 2020 году рос — как это обычно происходит с любым лидером в начале кризиса, когда граждане инстинктивно сплачиваются вокруг власти. Но доверие к конкретным институтам — министерству здравоохранения, региональным акиматам, официальной статистике — падало по мере того, как расхождение между официальными данными и реальностью становилось очевидным для всех, у кого в семье болели или умирали от «пневмонии».

Именно этот разрыв породил феномен, который социологи назвали «пандемическим гражданским обществом». Волонтерские сети в Алматы и других городах развернули доставку продуктов для изолированных, собирали деньги на кислородные концентраторы для больниц, координировали помощь медикам в обход официальных каналов. Это не история триумфа гражданского общества. Это история провала государственного потенциала, воспаленного снизу, потому что люди не верили, что сверху помогут вовремя. Гражданская самоорганизация в пандемию возникла именно там, где государство отсутствовало. Волонтеры заполняли не пространство свободы — они заполняли пространство недоверия.

Узбекистан при Мирзиёеве предложил иную постсоветскую модель. Не отказавшись от авторитарного стиля управления, правительство использовало пандемию как импульс для ускоренной цифровизации государственных услуг — от онлайн-регистрации симптомов до дистанционного мониторинга хронических больных. Эффект доверия здесь был частичным: цифровые инструменты снижали транзакционные издержки взаимодействия с государством, даже если само государство оставалось непрозрачным. Это не южнокорейская модель, но и не белорусская.

Кыргызстан — наиболее открытая политическая система в регионе по формальным критериям на тот момент — столкнулся с обратной проблемой. Политическая конкуренция и слабость центральной власти не позволили сформировать связный антипандемийный нарратив. Граждане получали противоречивые сигналы от разных политических игроков. Доверие было невысоким, не потому что власть скрывала данные, а потому что никто не мог говорить от имени государства достаточно убедительно.

Подотчетность: кто заплатит за ошибки

Третье измерение оказалось наиболее политически чувствительным. Чрезвычайное положение по своей природе расширяет власть исполнительных органов и сужает пространство для их контроля. Это создает искушение, которому поддались правительства самых разных типов.

Венгрия стала самым откровенным случаем. Орбан воспользовался пандемией для управления страной по указу, фактически приостановив работу парламента как полноценного контрольного органа. Формально — временная мера. По существу — тест на то, насколько далеко можно зайти под прикрытием кризиса. Ответ оказался: очень далеко, если оппозиция слаба, а медиасреда подконтрольна.

В Казахстане механизм был тоньше, но логика схожей. Управление чрезвычайной ситуацией шло через президентскую администрацию, минуя традиционные бюрократические каналы, которые были связаны с назарбаевскими структурами. Для Токаева, находившегося в состоянии неустойчивого «двоевластия» с Елбасы, пандемия оказалась политическим инструментом консолидации: кризис требовал единого центра принятия решений, и этим центром стал новый президент. Это не значит, что антипандемийные меры были продиктованы исключительно политическими соображениями. Но это значит, что они никогда не были от политики отделены.

Вопрос об ответственности за провалы — переполненные больницы, нехватку кислорода, занижение смертности — так и не получил публичного ответа. Не было парламентских расследований, сравнимых с теми, что прошли в Великобритании или Германии. Не было отставок министров с публичным разбором причин. Отчетность существовала внутри системы, но не перед обществом. Это институциональный дефицит, который накапливается: государство, не научившееся признавать ошибки публично, воспроизводит их в следующем кризисе.

Демократии в этом отношении справлялись по-разному. США при Трампе продемонстрировали, как политическая поляризация способна разрушить саму возможность скоординированного антикризисного ответа: маска стала символом политической идентичности, а не медицинским инструментом. Подотчетность формально существовала — Конгресс, суды, пресса — но оказалась парализована культурной войной. Новая Зеландия при Ардерн стала противоположным примером: премьер-министр лично вела еженедельные брифинги, объясняла логику каждого решения, публично признавала, когда ошибалась. Доверие росло пропорционально прозрачности.

Сравнительный вывод неудобен для сторонников простых формул: ни авторитаризм, ни демократия сами по себе не гарантировали успеха. Решающим был не тип режима, а качество институтов и культура управления — то, как власть взаимодействует с данными, с гражданами и со своими собственными ошибками.

Казахстан после пандемии

Январские события 2022 года принято анализировать отдельно от пандемии. Это методологическая ошибка. События Кантара — массовые протесты, начавшиеся с повышения цен на сжиженный газ и быстро переросшие в системный политический кризис — невозможно понять без пандемического контекста.

Два года карантинных ограничений, экономический спад (ВВП Казахстана сократился на 2,6% в 2020 году впервые за десятилетие) и рост инфляции ударили прежде всего по наиболее уязвимым группам: самозанятым, работникам неформального сектора, малому бизнесу. Единовременные выплаты в 42 500 тенге оказались несоразмерны масштабу потрясения. Система социальной защиты обнажила свою неполноту именно тогда, когда была нужна больше всего.

Пандемия разумеется не «вызвала» Кантар — было бы упрощением утверждать обратное. Но она создала условия, в которых взрыв стал статистически более вероятным: аккумулировала экономические деформации, усилила недоверие к государственным институтам и обострила ощущение несправедливости в распределении издержек кризиса. 

Реформы, объявленные Токаевым после Кантара, затронули в том числе систему здравоохранения и социальной защиты. Но публичного разбора пандемических провалов — того, что в политологии называют lessons learned process — так и не произошло. Это дефицит не медицинский, а институциональный: готовность к следующему кризису требует честного анализа предыдущего.

Хантавирус — следующий вызов?

В мае этого года мировые новостные ленты заполнили сообщения о вспышке хантавируса на борту нидерландского круизного лайнера MV Hondius, следовавшего из Аргентины. Три человека погибли, ВОЗ подтвердила несколько десятков случаев заражения вирусом Андес — южноамериканским штаммом, способным к редкой, но крайне опасной передаче от человека к человеку. Глава ВОЗ призвал страны готовиться к возможному росту заболеваемости.

Для большинства государств хантавирус — далекая угроза. Для Казахстана ситуация сложнее. Республика является эндемичной зоной по хантавирусным инфекциям евразийского типа: первые документально подтвержденные случаи геморрагической лихорадки с почечным синдромом зафиксированы в Западно-Казахстанской области с 2000 года. Регион с тех пор остается устойчивым природным очагом — вирус циркулирует среди грызунов и периодически передается людям через аэрозоли или прямой контакт.

Здесь начинается политически важная часть истории. Исследование, опубликованное по итогам полевой работы в Западном Казахстане в 2023 году, зафиксировало тревожный факт: в 2020-2022 годах, в разгар пандемии COVID-19  в национальной системе эпидемиологического надзора не было зарегистрировано ни одного подтвержденного случая геморрагической лихорадки с почечным синдромом. Авторы прямо указали на вероятную причину: переориентация ресурсов здравоохранения на борьбу с COVID-19 привела к снижению мониторинга других опасных инфекций.

Нулевые показатели заболеваемости — это не всегда победа над болезнью. Иногда это просто «выключенный свет». Пандемия COVID-19 показала: когда государство направляет весь прожектор в одну точку, остальное пространство погружается в темноту. «Слепые пятна» в эпидемиологическом надзоре — это управленческая проблема, напрямую вытекающая из дефицита государственного потенциала в его горизонтальном измерении. 

Минздрав оперативно сообщил, что южноамериканский штамм вируса в республике не циркулирует и введение ограничительных мер не рассматривается. Но с точки зрения трех критериев, которыми мы пользовались на протяжении всей статьи, важнее другой вопрос: конвертировался ли опыт COVID-19 в институциональные улучшения? Вырос ли государственный потенциал в части горизонтальной координации? Укрепилось ли доверие граждан к официальным данным? Появились ли механизмы подотчетности, позволяющие публично разбирать ошибки?

Страны, которые использовали пандемию как импульс для системных реформ — Южная Корея после MERS, Тайвань после SARS, — оказались лучше готовы к следующей волне. Казахстан вышел из COVID-19 с определенными улучшениями в цифровой инфраструктуре, но без публичного разбора системных ошибок. Следующий кризис — хантавирус, птичий грипп или неизвестный зооноз — проверит, был ли это урок или просто пережитый эпизод.

Пандемия не создала новых политических реальностей — она увеличила уже существующие. Через линзу трех критериев — потенциал, доверие, подотчетность — хорошо видно, что разделяло успешные и провальные стратегии. Не богатство страны само по себе: богатые государства проваливались. Не тип режима: демократии и авторитаризмы показывали результаты по всему спектру. Разделяла их институциональная культура — то, как власть работает с информацией, с гражданами и со своими собственными ошибками.

Казахстан вошел в пандемию с сильной командной вертикалью и слабой горизонтальной координацией, с ресурсами нефтяного фонда и дефицитом общественного доверия, с цифровым потенциалом и непрозрачной статистикой. Эти противоречия не разрешились сами собой, они лишь стали более очевидны. Гражданское общество заполняло пространство там, где государства не хватало. Январь 2022 года обнажил, насколько глубоки социальные трещины, накопленные за два ковидных года.

Путь от «государства приказов» к «государству сотрудничества» — долгий. Пандемия наглядно показала, какова цена промедления на этом пути. И хантавирус 2026 года — пусть пока далекий — напоминает: следующий экзамен не будет ждать, пока страна закончит разбор предыдущего.