Любовь, которая парит в воздухе. Выставка Марка Шагала «Сотворение света» в Астане
Когда Пабло Пикассо в 1950-х спросили, кто из художников понимает цвет по-настоящему, он ответил без паузы: «Когда умрет Матисс, Шагал останется единственным».
Это был не комплимент коллеге. Шагал действительно делал с цветом что-то, чего не умел больше никто: он превращал его в эмоцию настолько прямую, что зрители иногда начинали плакать перед его картинами, сами не понимая почему.
Его невозможно корректно поместить ни в один из главных «-измов» эпохи. Он не кубист, хотя прошел через Париж 1910-х и впитал геометрию Брака и Пикассо. Он не сюрреалист, хотя Андре Бретон, основатель движения, называл его «единственным художником, который вернул метафору в современную живопись». Он не экспрессионист, хотя немецкие галеристы продвигали его именно как экспрессиониста в 1914-м. Он не примитивист, хотя фольклорные образы пронизывают все его творчество.
Шагал — сам по себе.
Витебск, сельдь и желание стать художником
Мовша Шагал родился 7 июля 1887 года в предместье Витебска, в семье, где отец торговал селедкой, мать держала лавку, а в доме было девять детей. Половина населения Витебска была еврейской. Семья Шагала принадлежала к хасидам — ультраортодоксальному течению иудаизма, в котором изображение людей граничило с богохульством. Рисовать значило нарушать заповедь. Шагал вспоминал, что до шестнадцати лет не видел ни одной настоящей картины. Первую он увидел в витрине лавки и замер, как будто смотрел на что-то из другого мира. Так он решил стать художником.
Невесомость и цвет
Шагал разрушил законы физического пространства, не разрушив при этом фигуративность.
Кубисты разбирали объект на геометрические плоскости. Абстракционисты избавлялись от объекта вовсе. Шагал пошел третьим путем: он оставил фигуры узнаваемыми: человек, корова, дом, скрипач, но снял с них обязательство подчиняться гравитации и логике. Фигуры парят. Масштаб нарушен намеренно: голова больше дома, рука длиннее улицы. Верх и низ меняются местами.
Это не наивность и не ошибка. Это осознанная система, которую он выстраивал десятилетиями. Пространство у Шагала организовано не по законам физики, а по законам эмоции: то, что важно — будет большим, то, что неважно — маленькое или отсутствует вовсе. Это ближе к средневековой иконописи, где размер фигуры определяется ее духовным весом, чем ренессансной перспективой. Только Шагал переводит этот принцип в личный, психологический регистр.
Следующая особенность художника — это цвета его работ.
Для фовистов, например, Матисса, Дерена, Вламинка, цвет был инструментом интенсивности: он должен был бить, кричать, нарушать ожидание. Цвета Шагала обволакивают. Его синий (знаменитый шагаловский синий) не агрессивен, он насыщен, глубок, почти осязаем, как ткань. Синий у него — это ночь, духовность, воспоминание. Его красный не кричит, а пульсирует, как живое. Красный — страсть, витальность, праздник. Зеленый — природа, укорененность.
Любовь и воздух
Его летающих влюбленных знают все.
В 1909 году Шагал познакомился с Беллой Розенфельд , дочерью одного из богатейших еврейских торговцев города.
Белла потом написала об их первой встрече: «Я вдруг почувствовала, будто мы взлетаем. И ты тоже стоял на одной ноге, словно маленькая комната больше не могла тебя вмещать. Ты взмыл к потолку. Твоя голова повернулась ко мне, и ты повернул мою к себе… Мы летели над полями цветов, закрытыми ставнями домами, крышами, дворами, церквями».
Именно это чувство невесомости, которое дает любовь, Шагал рисовал всю жизнь. Влюбленные, летящие над Витебском, как физическое воспоминание о том, как это было.
Но за невесомостью этих фигур скрывается и тяжесть. Шагал был евреем в Европе XX века. Это означало: революции, войны, преследования, эмиграция. Его семья погибла в Холокосте. Его родной Витебск был почти полностью уничтожен. В 1944 году в Нью-Йорке внезапно умерла Белла от бактериальной инфекции, в 49 лет.
Его влюбленные летят не потому, что им хорошо. Они летят, потому что внизу война, бедность, потеря, изгнание. Полет — это единственное место, где их не достать.
Париж, литографии и мастерская Мурло
В 1931 году легендарный парижский арт-дилер Амбруаз Воллар, тот самый, что открыл миру Сезанна и Пикассо, позвонил Шагалу и предложил иллюстрировать Библию. Шагал согласился и немедленно уехал в Палестину, потому что нельзя рисовать пустыню, не видев ее. Сирия, Египет, Иерусалим. Он вернулся с сотнями эскизов и начал работу, которая растянулась на двадцать пять лет.
К этому времени он открыл для себя литографию. Это стало его главной техникой позднего периода. Литография требует рисовать на камне или металлической пластине, здесь и сейчас, без возможности исправить. Каждый оттиск — это след руки. Это соответствовало тому, как Шагал думал об искусстве: как о прямом физическом контакте между художником и зрителем.
Он работал в мастерской Фернана Мурло: лучшей литографической мастерской Парижа, через которую прошли Пикассо, Матисс, Миро. Шагал присутствовал лично при каждом важном оттиске: следил за цветом, за интенсивностью синего, за тем, чтобы красный не «кричал».
В 1956 году в парижском самом изысканном художественном издании своего времени «Верв» вышли первые 30 литографий к Библии. В 1960-м добавились еще 46. Так возникла серия La Bible, собрание патриархов, пророков, цариц, невест и пастухов, написанная языком цвета, который не спутаешь ни с чьим другим.
Музей Lumiere Hall привозит большую коллекцию литографий Шагала из серии La Bible 1956–1960 годов. Музей уже привозил в Астану Пикассо, Дали, Магритта. Но Шагал, пожалуй, самый личный из всех.
Выставка «Марк Шагал. Сотворение света» открывается 13 августа в пространстве LM KULANSHI ART и продлится до 4 октября. Это оригинальные печатные листы, созданные под личным надзором художника в мастерской Мурло в Париже. Не репродукции, а те самые листы, на которых остался след камня и руки.
Эта выставка — документ прожитой жизни человека, который прошел через все изломы XX века, но сохранил редкую способность видеть мир летящим, цветным и упорно сопротивляющимся любой тяжести, напоминая, что искусство способно удерживать мир от распада.
